Я поднял руки в знак капитуляции и бросил выразительный взгляд на Дайану.

– А можно я тоже посмотрю видеозапись? – взмолилась Дайана. – Я честно не проболтаюсь.

– А ты еще думал, почему она мне так нравится, – заметил Большой Джим, вручая Дайане одну пленку. – Вот, деточка, включай свой видик.

– Это фильм-исходник, – пояснил я. – Он длиннее, чем конечная версия, но там в середине есть одна сцена, которая вас точно позабавит. Папа, сделай одолжение, обрати внимание на голос за кадром.

Дайана включила видеомагнитофон, и мы просмотрели фильм до слов Ламаара: «Я бы не прочь убраться из-под этих чертовых софитов, пока они не рухнули мне на голову. Небось расшатались от землетрясения». Экран погас.

– Ну так как, папа, ты узнал голос за кадром?

– Конечно. Это говорил Клаус Лебрехт. И дело не только в голосе – Лебрехт один из немногих называл Ламаара просто Дини. Они с ним были лучшие друзья. – Джим неуклюже подмигнул. – Говорят даже, что не просто друзья.

– Они были голубые? – опешил я.

– Нет, голубой только Лебрехт, – пояснил Джим. – Он думает, это его тайна, но в Лос-Анджелесе такого рода тайны долго не хранятся. Все подозревали, что Лебрехт был влюблен в Ламаара. Но Ламаар-то гомосексуалистов ненавидел. Так что Лебрехту приходилось несладко.

– Если вы разобрались с выкупом и расследованием, может, позавтракаем? – вмешалась Дайана. – Что будете – омлет или вафли?

– И то и другое, – не замедлил с ответом Джим. – Умираю с голоду. В смысле, я бы с удовольствием с вами позавтракал, если, конечно, не помешаю.

И он позавтракал. И с нами, и с удовольствием.

Глава 99

– Ну, дети, чем собираетесь сегодня заняться? – поинтересовался Большой Джим, уговорив вторую порцию омлета. – В смысле, чем собираетесь заняться, когда сбагрите мои сто пятнадцать штук?

– Я взяла напрокат самолет, – сказала Дайана. – Мы можем пролететь над океаном и посмотреть, как живут в Малибу богатые и знаменитые.

– Сегодня же первое мая, – возразил Большой Джим. – В смысле Первое мая.

– Знаю. Май – мой любимый месяц.

– У меня вопрос, – вмешался я. – Если Первое мая – один из самый больших праздников в году, почему тогда пилоты, когда самолет начинает барахлить, говорят «Мэйдей»?

– У тебя же отец – пилот. Его и спроси, – посоветовала Дайана.

– Спрашивал уже, когда мне лет десять было. А он сказал: «Сам ума не приложу, сынок».

– И до сих пор не приложил, – подтвердил Большой Джим.

– Мэйдей к месяцу маю никакого отношения не имеет, – принялась объяснять Дайана. – Просто по-французски «помогите» звучит примерно так же. – И она обняла меня сзади и поцеловала в щеку. – Чего еще папочка не объяснил, когда тебе было десять? Могу восполнить пробелы.

Я повернулся к Дайане и ответил на поцелуй.

– Знаешь, Большой Джим был такой скрытный. Только и знал, что отшучиваться. Кстати, папа, тебе домой не пора?

– Сегодня воскресенье. Энджел сейчас в церкви, Фрэнки спит, а двое моих водил в кухне – так, на всякий случай. А ты разве против, если я посижу еще пять минут?

Я был против руками и ногами. Дайана, наоборот, стала варить второй кофейник кофе.

Мы проговорили ни о чем до пятнадцати минут двенадцатого. Взглянув в очередной раз на часы, я взял кейс и сказал: